20 декабря 1997
3067

Александр Солженицын: `Петербург` Андрея Белого

Из Литературной коллекции

О САМОМ АНДРЕЕ БЕЛОМ. Он слишком взбрызчив и неуравновешен, чтобы написать уравновешенное произведение. В самих его безудержных фантазиях - нездоровость, умственный сдвиг. А точнее: мирочувствие его - Больны почти все. И все его действующие лица настолько исковерканы, будто он и вообразить не может ничего здорового. Его собственная, даже по-декадентски культивированная, болезненность многократно сказывается в романе. И причудливо до анекдотичности высказывает себя в Николае Аполлоновиче: то - неделю сидел дома в чёрной маскарадной маске (в реальности - размолвка с Л. Д. Блок) и хотелось предстать в домино цвета пламени, в маске, с кинжалом в руке. То, у Дудкина: Ни в кого из женщин не был влюблён: был влюблён в отдельные части женского тела, в туалетные принадлежности, в чулки. Да сам Белый пишет: Я прошёл сквозь болезнь, где упали в безумие Фридрих Ницше, великолепный Шуман и Гёльдерлин.

Предчувствует (написано перед революцией) катастрофу: Прыжок над историей будет; великое будет волнение; рассечётся земля. Но часто вбрызгивает в текст теософские мысли и бредни, множество медиумических намёков (которые вовсе нельзя понять без примечаний). Намёки, намёки беспорядочно запутывают читателя: то эоны гностиков, то нудная мистика, философическое истолкование бредов. Свои оккультные переживания навязывает персонажам. Теософический бред - как сон Николая Аполлоновича над бомбой, подготавливаемой ко взрыву. Усиленно наталкивает в книгу свою эрудицию, чту читал в увлечении. (Он под сильным влиянием Ницше и других философов.)

ОБЩЕЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОТ РОМАНА. (Задуман лишь как 2-я часть трилогии, после Серебряного голубя и перед чем-то ещё, ненаписанным. Здесь сужу как об отдельной книге.)

Надо признать: нечто - до того совсем не виданное в русской прозе, полностью рвёт с обстоятельным, спокойным рассказом со стороны в духе XIX века. Нельзя отказать, что литературно - это очень интересно. Раздвигает представления о возможностях прозы. Очень новаторски, из этого вышло многое в литературе 20-х годов (хотя истинного толку не вышло, может быть от советской идеологической утюжки).

Вместе с тем, однако, Белый впитывает, заимствует мотивы и приёмы из литературы XIX века. (И все они толкуются в академических примечаниях, а то ведь не всегда и поймут.) Сам Белый признавал, что часто применяет гоголевский приём тройного повтора (и другие гоголевские приёмы и восприятия). В Аблеухове-старшем повторяет и описание толстовского Каренина. В описании террориста Дудкина - изощрённый Достоевский. Его Морковин вдруг - незаконный брат Николая Аполлоновича - опять наплыв из Достоевского. Пушкинские эпиграфы и цитаты приводятся мало того, что неаккуратно (или исправленно), но и неуместно, и навязчиво часто. Вообще: обильные - и без яркой цели - реминисценции из русской литературы (и не только), слишком много их. Не брезгует и сомнительным пародированием Библии, Апокалипсиса.

Особо стоит - неоднократное заимствование из Медного всадника, - и местами сколь чрезмерное (с хохотом побежал от Всадника). Но настойчиво обуздав этот образ - даёт уже и собственную яркую, почти замечательную картину, как Всадник по лестнице поднимается в комнату Дудкина.

Напряжённо, выразительно передаёт процессы мысли.

Но всё вместе создаёт впечатление большой неровности повествования: чередование удач, нелепостей, вздора, сумасшествия, безумия. Впечатление, всё же, патологии.

Несмотря на растянутость (особенно в 1-й половине) - во 2-й половине сгущение событий возрастает: больше половины романа вмещается меньше чем в сутки, и сюжет выказывается вполне упругим и продуманным. (Сюжет ещё и напряжён крутящимися часами бомбы.)

Большой замах - вобрать в один роман и Победоносцева, и Азефа, да ещё втиснуть в роковые октябрьские дни 1905 г. (Но ненормально, что террористы совсем не затронуты уличными событиями, всеобщей забастовкой, никак не соотносятся с ними, будто это разные времена.)

Однако и это всё содержание укладывалось бы в меньший объём, особенно за счёт первой половины. Написано очень неэкономно (сознательно неэкономно, в этом художественный замысел) - но идёт ли это в XX век? Вот - покопировали эту манеру в 20-е годы - да уже полвека как и забыли. Сегодня эта книга - экспонат литературного прошлого, для знатоков и гурманов.

Чтение её - утомляет, большая и не везде приятная работа. Эмиль Фаге как-то сказал о романах Жорж Занд, что их читают со странной смесью скуки, досады и восхищения. Кажется несовместимо? Но именно это я испытал при чтении Петербурга. Удовольствие от чтения - редкими местами, а то усталость, отталкивание.



СТИЛЬ. Откуда же возникло такое новаторство? От представления (ложного), что обычными фразами уже ничего не выразить? Белый писал Б. В. Томашевскому в 1933: Я давно осознал тему свою: эта тема - косноязычие, постоянно преодолеваемое искусственно себе сфабрикованным языком.

Буйный и нервозный словесный поток. Многословие и повторность - избыточные. Белый считает это художественным приёмом? - мне кажется: это не по веку. Циклические повторы включены в само построение вещи. И изнурительные повторы целыми абзацами полубессмысленных наборов слов. Словесная и образная избыточность - вот уж не упрекнёшь в лаконичности.

Непонятен замысел в произвольном, и не всегда удачном выдёргивании фразы, полуфразы, синтагмы - в заголовок подглавки. Тут нет художественной системы, нет линии воздействия. Жители островов поражают вас... (в начале тема островов назойливо разрабатывается , потом вовсе покинута); И, увидев, расширились, засветились, блеснули... - к чему так?

Утомляет повторное использование всё тех же приёмов - иногда поблизости, иногда много спустя. Даже вполне буквальные повторы фраз, без какого-либо развёртывания их. (И откуда испуганно поглядел Васильевский остров.) Повторами (иногда с малыми поворотами) - как бы искусственное выдувание значительности. Разобрать - так многие пейзажные абзацы состоят из одних повторов. Иногда от неумеренных повторов (он заведовал где-то там провиантом десяток раз) ослабляется неплохая бы острута. То избыточная суетливая пояснительность. Иногда несколько подряд абзацев декламации (от Медного всадника - к будущему нашествию жёлтых, до надрыва). То риторические вопросы от автора.

И вместе с тем (лишь отчасти!) в использовании этих повторов есть своё очарование. Многократный возврат к одним и тем же деталям пейзажа, погоды, зданий - создаёт и крупный ритм. Стократным повторением, часто дословным, автор просто внедряет сырость, жёлто-зелёные туманы, гниль, полутьму, фрески Петербурга - и тот верен получается! Вот эта постоянная неясность очертаний замечательна. Так Белому удаётся - проза приблизительного рисунка, импрессионизм. Топография Петербурга не соблюдается, не соразмеряется, и мы с этим смиряемся вскоре. Стены Петропавловской крепости - у него белые. И погода шалит: одно и то же утро - и тускло-пасмурное, и заливисто-солнечное. Очерк Петербурга складывается из расплывчатых, прерывистых, но и почти кружевных линий: Петербург получается миражно-лёгок. (Летучий Голландец, основывая Петербург: Назвать островами волну набегающих облаков.) В нерезких контурах даётся и слежка охранников за террористом и черты движения 1905 года.

Сперва раздражают, а потом привыкаешь к этим бесчисленным вставленным там, там... где-то там, где-то там, вон с того, вон с этого, вон те, неясно так выдавалось, - и хотя чаще эти вставки можно без ущерба для смысла и опустить, но надо признать: они частенько создают некую пространственность и зрительность.

Конечно, сила изобразительности у него большая - хотя однообразная и часто перехлёстывает в чрезмерность, без соображения о соразмерности частей. Местами достигает возвышенно-поэтического и одновременно иронического тона (переезд Аблеухова в карете в Учреждение) - но такого напряжения ни перо, ни читатель не могут выдержать на большом пространстве.

Хорошо и многократно обыграна кариатида. Смотрит - и глазами самой кариатиды: ах, если б она могла распрямиться и крикнуть! Распрямились бы мускулистые руки на взлетевших над каменной головою локтях... и ярко до конца абзаца. То - сидит ворона на ней. Или: Из тумана в пятно [света] сверху мертвенно пала кариатида подъезда над остриём фонаря.

Очень зримо даны: бал - в соединении, в цельном впечатлении кружащейся толпы. - Вид парадов на Марсовом поле. - Вид приёмной Николая Аполлоновича. - Небо перед восходом солнца (Бирюзовый прорыв нёсся по небу; а навстречу ему полетело сквозь тучи пятно горящего фосфора, неожиданно превратившись там в сплошной яркоблистающий месяц; на мгновенье всё вспыхнуло... и т. д.). - Вид на Неву из окна Николая Аполлоновича (Какое-то фосфорическое пятно и туманно и бешено проносилось по небу... и до конца большого абзаца). - И ещё один вид на Неву из окна (...над невской волной понеслись розоватые облачка; клочковатые облачка вырывались из труб убегающих...). - Ночная Нева в огнях. - Пролёт придворной кареты (...то придворная чёрная карета пронесла ярко-красные фонари, будто кровью налитые взоры...). - Утро над Мойкой (Розоватое клочковатое облачко протянулось по Мойке: это было облачко от трубы пробежавшего пароходика... и т. д.) - замечаем почти дословный повтор. - Огонь в камине (Во все стороны поразвились красные, кипящие светочи - бьющиеся огни... и до конца абзаца); мечевидные светочи солнца.

Ещё что замечательно: оттеночно, разнообразно чувствует краски, часто применяет это качество, заливает красками роман.

Бледно-палевая печаль месяца.

Отдельные фразы:

Каменность взора, струящая одни только мозговые вихри.

Береговые фонари уронили огневые слёзы в Неву.

Отлично.

Обильно ввёл в диалоги - обрывчатые звукоподражания речи. Но уже - и переборы невразумительностей.

В репликах он и не соблюдает чередования собеседников: даже три отдельных подряд реплики (и безо всяких ремарок) могут принадлежать одному и тому же лицу. Чаще - в этом нет и никакого резону, только путает читателя, не определишь, кто говорит. Или даёт вместо реплик - одни вопросительные, восклицательные знаки, в комбинациях.

Вдохновенно передаёт он петербургский пейзаж, а прохожих на улице - всегда сниженно: гуща члеников; многоножка на Невском; бороды, усы, подбородки; носы протекали во множестве: орлиные, утиные, петушиные, зеленоватые, белые... Здесь текли... котелки, перья, фуражки, фуражки... и долго ещё. Толпы он сторонится, даже боится.



РИТМИКА? Общая характеристика прозы этого романа как ритмической - по-моему неверна, хотя ритмика и устроена вдоль всего романа (и во многих фразах - искусственно). Я скорей бы назвал эту прозу орнаментальной, и даже безудержно. Если ритм есть, то не собственно ритмическая проза, нет: ритм не столько внутри фраз, сколько в повторе целых групп фраз и абзацев, и даже по нескольку абзацев. Когда автор начинает захлёбываться этими крупными ритмами, кусками декламации, - то нередко и смысл ускользает от него. И нет никакой закономерности в прихотливом случайном появлении малых ритмов, автор так же легко покидает их, как внезапно к ним возвращается.

Ритмика же отдельных фраз производит искусственное впечатление. (И не понять: какой цели она служит там или здесь?) Чаще даже это - искусственная инверсия - фразы, полуфразы или даже только синтагмы:

Чтобы вперёд пролетела карета.

В инверсию входят и избыточные повторения личных местоимений (он). Бывают - инверсии, затемняющие смысл:

Ножка её из-под столика Аблеухова касалась не раз;

Превращают в тени прохожих;

В копоть бросивших уши рвущие звуки;

Инверсия часто вносит возвышенность:

В белое оно войдёт к морю прилегшее облако,

иногда и совсем неубедительно:

Сибирь дерзнул перерезать в экспрессе он;

Тотчас же перевёл глаза на рояль он;

И с китайского он подносика;

В бирюзовый врезалась воздух ладонь;

частенько - фонетическую неуклюжесть:

с вверх поставленным пальцем

к тут на стенке повешенной

к всё ещё болевшему.

Ритмизованные вставки иногда - как шёлковые заплаты, от них скорей - дёрганье.

Но всё же показал Белый расширение возможностей интонации.



ОТДЕЛЬНЫЕ ПЕРСОНАЖИ. Все наружности, кроме молодёжи на балу, показаны как отвратительные, ни одной человеческой, все деформированы. (Иногда присмягчает Николая Аполлоновича - ведь в нём много от автора.) Часто прямые и резкие карикатуры.

Вдруг прямым объяснением: Что-то такое неладное завелось у них в душах, тут - ни полиция, ни - произвол, ни - опасность, а какая-то душевная гнилость.

Аблеухова-старшего автор старательно выписывает под Победоносцева. (А тогда к чему присочинено киргиз-кайсацкое происхождение? В 1922 Белый объяснял: Аблеуховы - монгольского рода, потому что они носители тёмной азиатчины; Руководящая нота татарства, монгольства в моём Петербурге - подмена духовной и творческой революции (к которой, видимо, Белый и стремился) тёмной реакцией. Неглубокая же историософия.) Сначала даёт его со всей отвратительностью и всем политическим отталкиванием, присваивает ему и дурашливый, унылый юмор, - а вопреки ли его замыслу Аполлон Аполлонович (и к чему это шутовское сочетание?) в конце концов оказывается самым человечным изо всех действующих фигур. Он постепенно отходит от плаката: то сочувствие к обижаемой на улице девушке и покровительство ей; то - девичья стыдливость в нём; то - размягчённая встреча с террористом Дудкиным у себя в доме (пожалуй - лучшая сцена в романе: террорист и сенатор каждый видится другому жалким и достойным сочувствия); затем - трогательное семейное потепление, перед самым взрывом бомбы - к концу невозможно не сострадать Аполлону Аполлоновичу.

Кажутся верными омертвлённые отношения отца с сыном. И даже прямо выразил, не удержался: Являли собой подобие двух друг к другу повёрнутых мрачных отдушин в совершенную бездну. Хорошо развито, как настойчиво овладевает сыном террористическая мысль. Но переживания его над бомбой - судорожно усложнены и многоножно дифференцированы, извивчивая полуфантастическая психологичность, как это было в моде в те годы. (Затем мистика авторского замысла диктует отцу и сыну примирение.)

Элементы безумия тем охотнее развиты на Дудкине, длинно размазано его сумасшествие. (Этими галлюцинациями Белый уводит нас от исторической конкретности террора в России - как будто террор происходит только из личного безумия!) Сами галлюцинации - переданы талантливо, и в них чувствуется болезненность самого автора, это - своё. Да Белый и в Дудкине, как и в Николае Аполлоновиче, описывает во многом себя: и страсть его к нескончаемым разговорам; и причудливое соединение социализма и религии (у Белого в 1907 была статья Социал-демократия и религия); и общая жажда смерти как высшее веянье. Читает Отцов Церкви... Прилепленный штрих, что террорист боится мыши (но может быть - и сам Белый?).

Липпанченко на даче развёртывается ярко и с психологической безупречностью, пожалуй: Азеф - получился?

А Софья Лихутина (Л. Д. Блок) от желания ли отомстить ей пером - ну совершенный провал. Трудоёмко и с несдерживаемой злобой описанный портрет - и нет портрета. (Кусала платочек - слишком часто.)

В Лихутине только то и удалось, что - кипарисовый (несколько раз). А в сценах - нелеп.

Несколько раз у разных персонажей на все лады описывается безмерное расширение тем - ну, нельзя же так повторяться.

Немало сочинённых сцен - уж за чертой всякого правдоподобия (например как Лихутин ведёт Николая Аполлоновича к себе на объяснение, и то ли бьёт его, то ли добра ему желает).

Игривая задумка сделать красное домино на некоторое время сюжетным стержнем - никак не вровень с Девятьсот Пятым годом, с революцией (а просто опять: своё личное - и хотелось описать). Выламывания с ним, нелепые сцены. Но ещё более неуклюжее и неуместное введение белого домино (сиречь Христа!) в разъезд бала.

А вот - очень смелый, но и удавшийся приём: двоение персонажа. В одни и те же ночные часы после бала один и тот же господинчик Морковин из Охранки провожает по улицам и Аблеухова-отца, и сына. (А сам Морковин даётся откровенно приёмами Достоевского, копированными.)



ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ. Психопатологической трактовкой Белый свёл терроризм от рокового общественного явления к личной извращённости террористов (слишком лёгкое решение вопроса). А к государственному строю России последовательно ненавистен: шутовской Пролог (недоброжелательная пародия на царские манифесты и имперские претензии); и Победоносцев - до карикатурной крайности - Увеличенные до громадности уши на кровавом фоне России, и трус, и ничтожество. (И притом: Аблеухов восседает в пышности власти, а ведь Победоносцев жил крайне скромно.) Глумится не раз над памятью Плеве. С напряжённо-ироническим пафосом описывает собрание государственных старцев или грандиозно-механическую работу государственного аппарата. (Нам, познавшим большевизм, это призрачно-фантасмагорическое изображение царизма кажется картонными декорациями.) Впрочем, бегло описывает и левый митинг - сатирически.

Глава 2, о революционной сфере, маниакально сводится к народным сектам и неграмотным прорицателям.

ЯЗЫК. Злоупотребление превосходной степенью: не напишет высокий, а всегда высочайший (даже - цилиндр на голове).

И, наоборот, назойливо-частое, совсем не уместное уменьшение слов суффиксами: кабинетик, халатик, фигурочки, справочки, пароходик, пылиночки, почечки, паркетики (клёпки), дракончики, оттеночек, трактирчик, росточек, покупочки, секундочки, струечка, - и всё это несчётно раз.

Есть фразы с таким синтаксисом, как будто из них вырос Платонов:

Рассеянность развернулась в убегающий мысленный ход.

Чтобы Земля в линейном космическом беге пересекла бы необъятность

прямолинейным законом.

Вытащил свою мысль из бегущего изобилия.

Встречаются неплохо найденные слова (я взял бы некоторые из них в словарь языкового расширения, да уже поздно): бесцелебный, смежнобегущий, многоогневой, выструивать, вечеровое, ливенная полоса, громопенный, притуманиться, потусветный, протемниться, бредный, интеллигенческий, дымновеющий, вычерняться, лазурный пролёт (на небе, среди туч); вызревал огонёк (о приближении издали).

Краски: закровавился, зарубинился, златопламенный; рубинился блеск; лазурновеющие дымы; зарйли кружева; рыжеющая мгла. Впрочем фонари (да и свечи) у него почти всегда рыжие.

Зато уж эти пламена... шелесты... трепеты... блески... безмерности... - несчётно раз. Очень часто: сроенный. Струи - всегда шелестят.

Ни за чем выдумано: сентябрёвские, октябрёвские.

Вылизывались знамёна, будто текучие языки и текучие светлости.

И в туманы бросали янтарные очи. (Увы - не раз. Громада домов

бросала грустно янтарные очи в туман.)

В культивировании повторов позволяет себе: старинная старина, видимый вид, переживания эти переживал - и т. п.

Обои - у него женского рода, поэтому родительный падеж множественного числа - обой (десятки раз).

ЧАСТНОСТИ. Пирамида есть бред геометрии. (Пирамиды, конусы, параллелепипеды он относит... к планиметрии.) Человек, как известно, есть слякоть, зашитая в кожу. Тут - мысль. А это что? - Всякий европейский проспект есть не просто проспект, а проспект европейский; Он обладал носом, ртом, волосами, ушами. В чём тут находка? что остроумного?

Увидел шелестящий...? (Или: во тьме в спину видно, что прохожий - чернобровый.)

В предисловии 1928 г. к изданию, сокращённому на треть, читаем: Спешность срочной работы не позволила доработать до чистовика... черновик... туманная витиеватость. А это - оправдание подстроганности под нетерпящую советскую цензуру.

В 1921 (Из дневника писателя) Белый объяснял: Петербург есть набросок. Будь у меня время, деньги, бумага, чернила, перо - я бы создал творение редкое в истории литературы... Я - мастер огромных полотен, огромные плоскости нужны для кисти моей; многоэтажные стены дворцов мне могли бы отдать для моих титанических сюжетов. Не Петербург иль Москва - не Россия - а мир передо мною стоит... Как Микель Анджель я стою, говоря вам, читатели: Верьте, огромности тем, над которыми свесился я, превышают все смелости ваших фантазий о них. Дайте мне 5 - 6 лет только - вы будете мне благодарны впоследствии...

Талант необузданный, болезненно неуравновешенный. И над Петербургом он работал, по-моему, лихорадочно, волнуясь и крайне спеша увлечь читателя в невиданные формы.

© А. Солженицын.

http://magazines.russ.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован